|
Сколько мы ни спорили, сколько ни уговаривали, пришлось нам все-таки уступить ему. Даже командир ничего не мог поделать с темпераментным южанином — безнадежно махнул рукой и приказал приготовить осветительные ракеты.
 Мы забрались обратно в самолет и стали кое-как утеплять его. Клочьями ветоши конопатили дюралевые швы, расползшиеся при посадке. Было нам, откровенно говоря, не до праздника. Единственной нашей елкой под Новый год могла быть только та, которую медленно, но верно начал наряжать мороз на чудом уцелевшем стекле пилотской кабины.
Самед пришел поздно ночью, когда уже давно были израсходованы все до единой ракеты. Вместе с Самедом в машину вскарабкались еще двое. Они втащили с собой какой-то шуршащий сверток и тут же начали его распаковывать, поторапливая друг друга.
Больше всех торопился Самед. Он то и дело зажигал спички и смотрел на свои маленькие, похожие на дамские, часики.
— Без десяти!.. Без пяти!..
Потом Самед перестал суетиться и сказал вдруг совершенно торжественно:
— А теперь — к столу! Прошу, просим! Надо все-таки по-хорошему проводить сорок пятый, как полагается встретить сорок шестой, а? Если бы рация не подвела, мы б сейчас услышали Спасскую башню. Все двенадцать ударов.
Он говорил это, а спичка в его руке мерцала над высокой картонной коробкой, уставленной кавказской снедью. Чего тут только по было! И мандарины, и яблоки, и лаваш. и даже глиняная бутыль с неизвестной покуда жидкостью!
— А это мои земляки! — воскликнул Самед, почтительно поклонившись пришедшим с ним людям, таким же остролицым и смуглым, как он сам.
Пока мы знакомились, механик подвесил над нами совсем «земную», медную коптилку. II начался новогодний пир. Да, да, самый настоящий.
С глиняной посудиной в руках Самед все время хлопотал среди нас, и его огромная угловатая тень, как захмелевшая, покачивалась на покрывшейся инеем ребристой Стенке пассажирской кабины. Тосты Самеда были один красивее другого.
— Новый год принято встречать среди друзей, — говорил он.— Считайте, что эта традиция не нарушена и сегодня.
Даже непьющие узнали в ту ночь вкус прекрасной, обжигающей горло чачи. С тех пор прошло много лет, но я часто вспоминаю эту историю — всю от начала до конца. Кстати, Самед оказался армянином, родившимся и всю жизнь прожившим где-то в Сибири и звали его вовсе не Самед, а Сурен. И пошел он тогда в ненастную ночь наугад, не зная ни мест, в которых мы сели, никого из живущих в Азербайджане людей. Вот те двое, пришедшие к нам с угощеньем, те действительно были азербайджанцами — они всего несколько часов до нас прибыли на безлюдное побережье из Баку с геологоразведочной партией.
Как-то нагрянув ко мне в Москву, Сурен откровенно признался во всем этом:
— Прости, дорогой! Как это у вас называется? Ложь во спасенье? Да? Боялся я, что не отпустите меня ночью в метель на попеки деревин, существовавшей только в моем воображении! Не сердись, дорогой. Давай выпьем, дорогой. И поскорее, дорогой! Вот, получай армянский коньяк сибирского разлива.
СНЕЖНЫЕ ГОРЫ
И откуда она взялась тут такая? Каждое утро по Чкварели с лыжами на плечах вышагивает к Снежным горам!
Старики все глаза проглядели, понять не могут, что такое творится.
— Наши деревенские кровь проливают, а эта красотка...
Было и впрямь непонятно. Ни свет ни заря, еще и старики-то не все поднялись, девчонка — совсем молодая, в малиновом лыжном костюме, ладно, ой как ладно сидевшем на ней, — чеканила шаг по козьей тропке.
— Нашла время для лыжных прогулок! — все больше и больше сердились старики. — Спросить бы ее: но стыдно людям в глаза смотреть?
Но разве спросишь — в Чкварели с незнакомыми говорить не принято. Вот и косятся старые вслед уходящей девчонке. А Снежные горы покрыты снегом, как им и подобает даже в июльскую пору.
| 
