|
Не знаю почему, но имя это как-то особенно шло к старику. Казалось, что никто и никогда в жизни иначе и не называл его и что никогда не откликался он ни на какое другое обращение.
 Даже когда он умер и мы провожали его в последний путь, на траурном митинге кто-то сказал в нарушение всех правил и обычаев: «Спи спокойно, наш дорогой Матвеич»...
У этого человека было очень много друзей. Слово «было» здесь даже лишнее. У него очень много друзей.
Сегодня ровно три года, как он угнел от нас. Вечером на Беговой улице соберутся самые близкие ему люди, и в большой комнате станет тесно. Я знаю, каждый из нас будет говорить о Матвеиче что-нибудь очень хорошее, и вовсе не потому, что о покойниках худого не говорят,— так уж как-то само собой получится.
Я тоже отложу сегодня все дела и поеду на Беговую. Мне хочется рассказать друзьям историю, слышанную мною от одного старого наборщика.
...Когда летом 1936 года смертельный недуг окончательно приковал к постели Горького, врачи начали составлять для печати официальные бюллетени о состоянии его здоровья.
Случилось так, что первое же сообщение врачей шло в «Правде» как раз в тот день, когда ее верстал Матвеич. Он прочел краткий, но выразительный текст в мокрой, только что оттиснутой полосе, сдвинул на лоб очки и побежал к секретарю редакции:
— Товарищ секретарь, этого нам печатать нельзя!
— Как нельзя?
— Так нельзя. Я знаю Алексея Максимыча. Каждый свой день он начинает с чтения «Правды». Читает ее всю — от первой до последней строки. Вы представляете себе, как подкосит его это сообщение?
— Какое же решение вы предлагаете, Матвеич?— Надо для Горького печатать отдельную «Правду», без бюллетеня. Не простая эта штука, но можно делать один экземпляр, в котором вместо бюллетеня была бы заверстана какая-нибудь заметка, ну вот, хотя бы о том, как идет строительство новой домны.
Секретарь обещал подумать, посоветоваться с товарищами, а утром Горький читал информацию собкора «Правды» по Донбассу о том, что сооружение новой домны в Ясиноватой приближается к концу. И ему стало лучше.
| 
