|
Николай Бирюков на наших глазах стал улицей, пароходом. Книги его, огневые, выстраданные, будут жить долго. И широко распростершая крылья «Чайка», рассказавшая о героях войны, и «Воды Нарына», запечатлевшие подвиг народа на мирной стройке, и повести о революционной заре России.
 Людей, знавших Бирюкова близко, прикоснувшихся к его судьбе, всегда поражало одно и то же: откуда у человека силы? Все, казалось, у него отнято, все конфисковано неумолимой болезнью. А он борется — каждый час, каждый день — и из каждой схватки выходит победителем.
Один раз, потеряв всякий такт, я спросил его:
— Скажи честно, тяжело?
— А ты как думаешь?
— Думаю, очень.
— Угадал.
— Ну, и как же ты? Только честно давай, по-дружески.— Как подумаю: то недоделано, это только начато, другое ждет своей очереди: сразу новые силы откуда-то являются. Не спрашивай откуда. Знаю одно: времени нам всем отпущено мало, предельно мало. Мне, кажись, меньше всех. Вот и нажимаю на все педали...
Больше мы никогда не возвращались к этому разговору. Я его не заводил. Николай и подавно — не любил про болезни и хвори. И всех окружавших его людей учил презирать недуги. Я установил совершенно точно: чем больше с ним общаешься, тем меньше замечаешь, в каком оп положении. И люди больше всего ему нравились такие, которые ни перед чем и ни перед кем головы не склонят. Это был его взгляд на жизнь. Даже на природу смотрел своим, особым образом.
Однажды, увидав, что я залюбовался его садом, Николай спросил:
— Правится?
— Это чудо какое-то!
— Л что лучше всего?
— И лавры хороши, и платаны, — смерил я глазами самые пышные и высокие деревья, желая польстить хозяину. — Стоят как правофланговые.
Николай задумался. Я продолжал нахваливать. Он посмотрел па меня очень внимательно:
— Платаны красавцы. И лавры тоже. Сам любуюсь ими всякий раз. И все-таки правофланговым я бы знаешь, кого тут назначил?
— Кого?
— Вот этого, — Николай кивнул в сторону маленького самшита, видно, с невероятным трудом пробившегося через трещину в скале.
Я промолчал.
— Не шучу, но смейся. Это ж настоящий богатырь! Присмотрись внимательно.
Я подошел к самшиту поближе. Деревце и впрямь было удивительным. Кривобокое, низкое. Дотянуться до солнечного луча у него было мало надежды, но оно тянулось, тянулось изо всех своих последних сил.
Мне на секунду показалось даже, что камень трещит и рушится под его напором. Трещит и рушится — в тишине осеннего сада я отчетливо уловил звук лопнувшего гранита.
Николай тоже прислушался.
— По ночам, когда не спится, слышу, как с этой скалой воюет. Всю ночь, до самого рассвета.
ПОЧТАРИК
Леса в тех краях дикие. Пойдешь одни — заблудишься.
Как-то зимой много лет назад произошел случай, про который давно уже умолкли разговоры в Касьянихе, но, когда я впервые приехал туда, сразу про то и узнал, как почтаря волки съели.
Деревня от деревни далеко, одна другой и в хорошую- то погоду дыма не кажет. Дело под вечер было. На лошади везли письма. В санях — почтальон да возница. Вот за ними голодная стая и увязалась.
Лошадь, учуяв недоброе, понесла, не разбирая дороги. Возница-паренек был молодой, с перепугу вожжи и выронил. Впереди ни зги не видно, только ископыть бьет в лицо, сзади угольями волчьи глаза разгораются. Все жарче и жарче...
Когда лошадь от страха совсем ошалела, почтарь на полном ходу выпал из розвальней.
Целую ночь люди из Касьянихи смолили факелы в лесу, да все попусту. На рассвете нашли одну растерзанную кирзовую сумку с железной пряжкой.
Теперь дорога в Касьяниху зовется Волчьей. И не зря: до сих пор тут зимой попадается волчий след.
— А почту все-таки возят? — спросил я у кого-то из деревенских.
— Без почты у нас хоть пропадай, глухое место.
— Кто же возит?
— Как — кто? Сын того самого почтаря.
Мне во что бы то ни стало захотелось повидать этого человека, поговорить с ним о его нелегком деле, но за день до моего приезда почтарь тяжело заболел и его свезли куда-то в район, к лекарю.
| 
