|
Казалось, так и уеду, не повидавшись больше с каменным чудом Кавказа. Но как-то утром над виноградниками, над домом Азамата, над всем городом, как гром, прокатился торжественный крик, возвещавший о том, что Казбек появился на горизонте:
— Это он, это он!..
Вы, наверно, уже догадались, что это не Азамат кричал на всю округу ранним утром.
 Если б Казбек в довершение ко всем своим достоинствам обладал еще и слухом, он всей громадой своей вздрогнул бы в ту минуту от голоса вашего покорного слуги:
— Эй, кто еще спит в доме? Вставайте все! Казбек смотреть будем!..
ЕЛАГИН
Недавно довелось побывать мне в гостях у моего знакомого Николая Васильевича Елагина, жителя Можайска, инженера-гидростроителя.
Старинный дом, в котором живет Елагин, стоит при самом въезде в город — белым фасадом к дороге, ведущей в Бородино.
Много па своем веку видели окна этого дома!
Когда-то в гремящей походной коляске, окутанной облаками пыли, проскакал мимо них Кутузов. Торопил ездового:
— Давай, давай! Перехватим врага от Москвы по-дале!
От самого Питера гнал коней, только у Царева Займища спешился фельдмаршал. Теперь коляска его в музее под стеклянным колпаком стоит — старенькая, спицы поломаны, а дороже ее нет для русского сердца ни одного экипажа на свете.
Два раза мимо этих окон французы протопали:
— Туда и... обратно!
Два раза немцы:
— Сперва на Москву, потом к чертовой матушке!..
Я все это слышал уже и раньше — не первый раз у Елагиных, но хозяин рассказывает всегда так упоенно, что перебить его не решаюсь. Да и кто бы решился — говорит, а сам покручивает опаленный временем ус, да поглядывает в окошко, за которым, так и кажется, вот-вот промелькнут гвардейцы Кутузова, да посматривает на белую стену, с которой из массивных багетовых рам задумчиво улыбаются москвичи-танкисты:
— Герои, орлы! Хорошие были ребята...
Ночью мы долго еще говорим с Елагиным о Бородине, о русском воинстве, о славе нашего оружия, а утром, когда па весь Можайск начинают хрипло голосить петухи и вспыхивают надраенные солнцем купола древнего собора, хозяин предлагает:
— Съездим в Бородино? Там все увидишь и все узнаешь.
Я бывал в Бородине до этого уже много раз, но отказаться от предложения невозможно.
— Сам объясню тебе всю историю.
В этом «сам» столько гордости и столько неизъяснимого чувства, что я всегда соглашаюсь:
— Едем!
Как обычно, осматриваем па Бородинском поло все уголки и все складочки. Забираемся на земляные валы Багратионовых флешей, ходим по утрамбованному пятиугольнику Шевардинского редута, трогаем шершавую бронзу трофейных стволов, нагретых на последнем осеннем солнце так, будто они еще не остыли после жаркого боя. На стволах читаем далекие даты, которые почти совсем уже зачеканило неумолимое время. Молча, стоим у сложенных пирамидами чугунных ядер, отшумевших в 1812-м, у подножий бетонных дотов, исклеванных танковыми снарядами в 1941-м...
Возле нас, то справа, то слева, вырастают пестрые толпы экскурсантов. Елагин настойчиво тянет меня подальше от них, подальше от экскурсоводов, громко и красиво говорящих о сражениях, дважды прокатившихся по этой земле. Я всегда думаю: почему? Ревнует? Завидует хорошим рассказчикам? Ну конечно же, он ведь не так речист, где ему тягаться с работниками музея, у которых каждое слово заранее взвешено и обкатано на разных ученых советах?
| 
