|
К сожалению, я в тот день должен был возвращаться в Москву и не повидался с Васильком, но непременно, при нервом же удобном случае, заеду в Ленинград. Специально для того, чтобы познакомиться с Кашириным-младшим.
планерная
 Чем ближе станция Планерная, тем явственней встает в памяти Радвогина теперь уже далекое прошлое: заводской кружок планеристов, первый полет на «Стрекозке», чуть было не ставший последним. И конечно, инструктор Банников — как положил однажды руку на плечо, как терпеливо напутствовал:
— Отдельное дерево справа видишь?
— Вюку.
— Силосную башню — слева?
— И силосную тоже.
— Ориентиры. Точно между ними держать!
Когда стартовая команда, натянув резиновый трос, как из рогатки метнула вперед «Стрекозку», Радвогин в одну секунду забыл обо всех наставлениях.
«Отдельное дерево», вынырнув из-под крыла, кинулось на «Стрекозку» справа. Радвогин сделал отчаянную попытку развернуться — его бурей понесло на красно-кирпичную башню-твердыню. Очнулся уже у доктора. Рядом сидел Банников. Его рука опять лежала па плече Радвогина.
— Вот ведь как все получилось... — пролепетал незадачливый планерист.— А «Стрекозка»? С ней-то чего?
Банников вздохнул. Он готов был, наверно, рявкнуть что-нибудь сердитое, вроде «сам понимаешь!», но сказал спокойно:
— Вообще-то, знаешь ли, такая история...
Он был хорошим человеком, их инструктор. А они все — молоды и настойчивы: уже спустя полгода в небе Планерной засверкали белизной крылья повой «Стрекозки» — опять сработанной своими руками, опять на собственные копейки.
Когда в одно прекрасное утро снова подошла очередь Радвогина забираться в кабину, инструктор волновался больше его. Он даже ориентиры перепутал:
— Отдельное дерево слева, силосная башня справа...
Радвогин, заметив это, еще крепче вцепился в штурвал,
а через минуту все повторилось сызнова — сперва проклятое дерево летело на него в упор, потом — ненавистная башня... Чудом каким-то проскочил невредимым.
После полета первым к Радвогину подбежал Банников:
— Ну, теперь совсем другое дело! Молодец, одним словом! Молодчага! Только бледный, как бобик. Честно: волновался?
Радвогин, кажется, ничего не ответил, тем более что у самого-то инструктора ни кровинки в лице his было.
С тех пор прошло много лет. Радвогин сам перед войной и долго еще после нее учил заводских ребят летать на планерах. Часами стоял на земле, широко расставив ноги, до боли запрокинув голову. Его уже весело называл кое- кто стариком, а он и душой и телом был любому новичку чуть ли не ровесником.
Но время есть время. Незаметно, исподволь подобралась к Радвогину пора, когда ого уже не в шутку — всерьез все на заводе стариком величать начали. Дальше — больше, потом уж и не до полетов стало.
— На смену планеризму — радикулизм, — невесело острил Радвогин при встрече с приятелями.
И вот он едет по местам своей молодости. Мрачноватый, ссутулившийся, хотя еще крепкий па вид. И открытое окно ему нипочем — он сам его растворил.
Подъезжая к Планерной, Радвогин откладывает газету, которую задумчиво листал, поднимается с места, до пояса высовывается в проем окна навстречу холодному ветру. Еще один поворот — и Планерная. Поезд идет без остановки, но заметно сбавляет скорость. Словно специально для того, чтобы Радвогину, да и не ему одному, было лучше видно, как взлетают и парят планеристы.
Старик волнуется. Распрямились его плечи, разметались седые волосы, но чувств своих он не показывает. Смотрит как все — тихо, безмолвно, только губами чуть-чуть шевелит. И вдруг вскипает сразу все его существо.
—- Это что такое, скажи на милость? — толкает он в бок соседа, незнакомого ему человека лет двадцати,— Это как, полет называется? — И, не дожидаясь ответа: — Техника новая, высший класс, можно сказать, а еле-еле оторвался, целую версту хвост волочил. Э-эх, нет па них Банникова!
| 
