|
На тумбочке место щербатой луковицы больного заняли плоские, отливающие золотом часы доктора.
Сергей Тимофеевич костлявой белой рукой тихонько поднял их за ремешок, поднес почти вплотную к воспаленным глазам.
 — Случайно не дареные?
— Там есть гравировка.
— Неужели угадал?..
— Получается так. Это еще за «Вагонку» мне. Есть красавец такой в Нижнем Тагиле. Уралвагонзавод именуется. Мы с женой, как и все уральцы, по старой памяти его «Вагонкой» зовем. Вся наша молодость там...
— Знатные тоже, выходит, часики? — улыбнулся Парфенов.
— Орденами блистаю по Престольным праздникам, а эти вот при мне всегда.
Теперь смеялись уже оба— и доктор и больной. II смех их, молодой, чистый, вырываясь из широко распахнутого окна, летел на улицу, в прозелень воздушной, насквозь просвеченной солнцем листвы, круто закипавшей на быстром майском ветру.
Доктор, последний раз взглянув на свои часы, начал спешно прощаться.
— Половина шестого, а у меня еще четыре вызова! Будьте здоровы. «Павла» вашего в понедельник притащу.
— А эти, значит, оставляете? Не боитесь доверять такое сокровище постороннему человеку?
— Во-первых, мы не такие уж посторонние. Я, па пример, ваш лечащий врач. А во-вторых, вы ведь тоже мне целое состояние доверили.
— Что верно, то верно. Да и я не какой-нибудь проходимец, а ваш законный больной.
— Я уже сказал вам, здоровью вашему можно только позавидовать. Через два дня на ногах будете. Вместе с вашим «Павлом»!
Скоро москвичи снова увидели старого солдата на Тверском бульваре. Он шагал, раздувая белые облачка усов, опираясь суковатой палкой о пригретую солнцем землю, часто останавливаясь, прикладывая руку к груди и чутко прислушиваясь.
Это оп не сердце — часы свои слушал. Ожившие часы Первой Конной.
Он шел и не знал, как внимательно следил за ним из окна поликлиники доктор и тоже, прижав руку к груди, слушал — не часы, а сердце, готовое в этот миг разорваться от волненья и счастья.
серый в яблоках
Конюх Березин часто надраивал прикрепленную над столом металлическую дощечку, на которой черным по бронзовому было выбито:
Кличка: Серый в яблоках, Высота в холке — 166 сантиметров.
Все это было в прошлом — и «высота» и «яблоки»: конь давно уже потерял былую осанку, а когда-то белые яблоки па серых боках поблекли, хотя Березин холил и чистил коня с тою же тщательностью, что и раньше, когда скакун был любимцем всего ипподрома.
Медленно, но верно уходил на покой Серый в яблоках. Собирался и никак не мог собраться па заслуженный отдых и сам Березин, человек со славной боевой биографией, о которой вспоминал редко, и то после чарки, ненароком выпитой с дружками.
— Солнце мое на зиму перевернулось, — подшучивал он в таких случаях над собою, но шутка всякий раз получалась невеселой, натянутой.
Он сам это понимал и улыбался улыбкой грустной, застенчивой.
— Отскакали мы свое, отгарцевали.
— С Серым, что ли? — сочувственно вздыхая, спрашивали дружки.
— С ним.
— Ну, это ты брось. Вы с ним еще хоть куда!..
Наслушавшись таких слов, Березин начинал иногда
думать, что, может, он и в самом деле не совсем еще развальня и кое-чего значит в жизни.
— А что? Вот здоровьишко подлатаю и снова делом займусь. Про нашего брата старика в книжке сказано: «Жажда новой работы нам ладони сечет!»
— Ну, положим, это не о стариках, а как раз о молодых, пришедших с войны.
— Так и мы же с войны. Откуда ж еще?
Все это хорошо знали, но не уставали спрашивать:
— С какой же?
Березин не сердился и отвечал:
— И с этой и с той — считай, со всех сразу.
Это была правда. Много войн прошел Березин — ровно столько, сколько выпало их на долю его поколения. И каждая оставила на нем свою зловещую мету. Под Хасаном его контузило. Под Выборгом «прихватило» обе ноги, и они болели у него до сих пор. А с Отечественной принес такую дозу чугуна, что ее хватило бы на целое отделение. Часть осколков вынули, а многие и до сих нор бродили между ребер и в сырую погоду тупо сверлили грудь. Старик и по этому поводу пошучивал:
| 
