|
Потускневший эмалевый циферблат часов покрылся такой густой сетью трещин, что среди них давно уже затерялись стрелки и по часам трудно было определить, сколько теперь времени — без пяти два или десять минут  двенадцатого, половина первого или начало седьмого? Но Парфенов никогда не расставался со своими часами. Он любил, молча слушать веселое бормотанье колесиков, как четки, перебирать сплющенную цепочку.
И вдруг часы остановились.
Решив, что они просто запнулись па ходу, Сергей Тимофеевич раза два легонько встряхнул их у самого уха, потом приоткрыл сферическую крышку, осторожно, как на одуванчик, подышал на еле видимую пружинку, тихо свернувшуюся под созвездием синих винтиков, — ничего не помогало. Часы оживали на несколько коротких мгновений, затем снова останавливались так решительно, будто хотели сказать: «Все, старик, спета наша песенка...»
С тяжелым сердцем пришел Сергей Тимофеевич к мастеру, по виду, конечно, не подал, пришел, будто так, с самым пустячным делом.
— Ну-ка, глянь, чего это тут с «Павлом» моим приключилось?
Мастер внимательно вытаращенным глазом лупы осмотрел часы и вздохнул.
— Чинить не будем.
— Засорились? — переступил с ноги на ногу перед узким окошком Парфенов. — Ну что ж, принимай тогда в чистку. Пора...
— Вы меня, папаша, не совсем поняли. Никакой ремонт часам вашим уже не положен. Все до капельки сношено!
— То есть, как сношено? Незнакомая фирма, так и скажи! — рассердился Сергей Тимофеевич.
Но и в следующей мастерской чинить отказались категорически:
— Отстукали часики свое времечко, папаша, оттопали.
И от третьего мастера старик ушел ни с чем.
— Много вы понимаете! Да у «Павла» моего одна цепочка дороже всей вашей мастерской будет.
Оп так именно и говорил «цепочка». Слово это он принес с собою с войны — не с «этой», а «с той еще...»
| 
