|
И он встал с фанерного ящичка, на котором сидел. Через несколько минут я действительно вытащил первую рыбину. Моя щука заплясала рядом с другими, и я уставился на нее, будто боялся, что она затеряется между савостинскими рыбами. Он,  заметив это, успокоил меня:
— Ты в лунку гляди, в лупку, поимка твоя никуда не денется.
Я едва успевал подсекать и снова насаживать живца. Щуки шли одна за другой, и я забыл обо всем на свете: о напарниках, о Савостине, который давно кончил курить и с любопытством смотрел на меня.
— Из тебя толк будет, — сказал он, когда я дрожащими от волнения пальцами стаскивал с крючка очередную добычу. — А твои-то как там, говоришь?
— А мои плохо, Савостин.
— Но клюет?
— Как заказала.
— А ну-ка, давай проведаем горемычных.
Я с неохотой оторвался от лунки. Мы собрали рыб в один мешок и пошли в ту сторону, где остались мои товарищи.
— Не клюет, значит? А ведь это знаешь отчего? — задумчиво проговорил Савостин.
— Откуда мне знать, я рыбак не особый.
— Может, вы ее чем распугали?
— Чем же? Мы как все...
— Как все, как все... Вы не только рыбу, вы и человека отпугнуть можете.
Я, ничего но понимая, поглядел на Савостина.
— Давеча трешку совал мне кто? Ваша милость!
Я оторопел и не мог ничего ответить. А старик продолжал:
— Ваша, ванта. Я вам, как людям, уважение сделал, а вы, бесстыжие ваши глаза, «трешницу» ему. А еще, небось, комсомол? Комсомол, признайся?
— Комсомол...
— Вот видишь.
Он сказал бы, наверное, еще и похлестче, но в бухточке показались наши, и старик вдруг затих так же неожиданно, как вспыхнул.
— Твои, что ли?
— Мои.
— Ну, вот что, насчет лова я их просвещу, а о нашем с тобой разговоре, чур, ни слова.
— Ни слова?
— Ну да. У них и так настроение, погляжу, дрянь да я еще им голову буду морочить. Так, мол, и так, своего заводского человека обидели. Ты уж сам когда- нибудь им мозги вправь. Так, значит, давеча ночью вагу давал вам не я. Ясно тебе!
— Ясно.
|
