|
— По рукам. — Савостин решительно и даже властно протянул мне руку.
Дальше все было проще, чем я думал. Подошли мы к ребятам, объяснили, что случайно, дескать, встретились и все такое прочее. Рыбу показали. Часть щук Савостин со словами «честно заработал» отсыпал мне и сказал, обращаясь ко всем:
 — В другой раз он покажет вам местечко. — Старик кивнул в мою сторону. — Там и ловите. А сейчас мне пора.
Ребята, посмотрев на уже потухавшую зарю, тоже решили поворачивать к дому.
— Раз уж не повезло, так не повезло,— выразил общую мысль Володя. — Вам далеко ли, Савостин? Мы подвезем.
Савостин согласился. Через полчаса мы собрались и тронулись. У моих напарников, несмотря ни на что, настроение было все-таки приподнятое: проветрились, первачом-кислородом надышались на целую неделю вперед. Обо мне и говорить нечего. Особенно был рад я тому, что поближе узнал Савостина.
Отрезок пути до того места, где старику надо было сходить, мы с ним проехали, как заговорщики. Все посматривали друг на друга, улыбались каждый своим думам, все время кивали один другому — то ли оттого, что машину отчаянно подбрасывало на неровностях проселка, то ли по той причине, что мысли наши с Савостиным в самом деле во многом сейчас совпадали.
Мамина дочка
Репутация маминой дочки установилась за Машей давно и прочно. Еще в школе ее часто дразнили ребята. И теперь, на нервом курсе института, обидное прозвище шагало за ней по пятам. Свои причины для этого, конечно, были. Всегда хорошо одетая, ухоженная, Маша вызывала кое у кого зависть и даже раздражение. А Клавдия Павловна, после смерти мужа сосредоточившая все свое внимание па дочери, в чем-то, может быть, действительно излишне усердствовала: все деньги, все средства шли па наследницу.
Соседи укоряли Клавдию Павловну, говорили, что это непедагогично. Она в глубине души соглашалась с ними, но переломить себя не могла. Маша была любимицей отца, в котором Клавдия Павловна души не чаяла, и ей хотелось, чтобы дочь Вадима росла самой красивой, самой нарядной.
Маша плохо помнила отца. Ей было всего три года, когда его не стало. Но в доме со всех стен смотрели па нее отцовские фотографии. Клавдия Павловна часто рассказывала девочке о том, каким трудолюбивым и скромным человеком был отец, как его уважали люди. И ей во многом уже удалось воспитать эти качества в Маше. Что же касается нарядов и бесконечных материнских хлопот о дочке, то они не портили ее, и только со стороны казалось, что этих знаков внимания, пожалуй, слишком много. Но именно со стороны. Маша умела дружить. Никогда не задавалась перед сверстниками и даже с тем, кто над нею обидно подшучивал, держалась с достоинством, а при случае умела и постоять за себя.
Вот если бы еще мама не приносила ей завтраки каждый день, все вообще обстояло бы как нельзя лучше. Но материнская воля была непреклонна. Утром обе они всегда торопились, выпивали по чашке чая, а в двенадцать часов Клавдия Павловна, отпросившись у начальника (министерство было в двух шагах от института), высматривала Машу в шумной толпе, выходивших на перемену студентов.
Тут уже никак не обходилось без шуточек.
— Русакова! К тебе мама пришла! — горланил кто- нибудь на весь коридор, хотя Маша уже отлично видела, что пришла, и сама торопилась навстречу. Дело дошло до того, что она попросила мать дожидаться ее на улице, за углом.
— Глупое ты у меня существо. Маминой дочкой зовут? Подумаешь!
— Да, тебе хорошо...
Поворчали, поворчали и все-таки перешли на конспиративное положение: стали встречаться на другой стороне улицы, за углом. Постоят две-три минутки, посмеются, пошепчутся и опять по своим делам, до вечера, иногда даже до ночи — у матери всегда было много работы, она часто задерживалась.
|
