|
Маша гордилась своим новым положением. Здесь, на целине, она ощутила вдруг в себе силу, воочию увидела, как любые, самые трудные обстоятельства отступают перед человеком, если он не трус и не нытик. И не мамина дочка. Нет, нет, этих слов она не  говорила себе. Ни разу с тех пор, как они расстались. Больше того, Маше хотелось, чтоб мать приехала, взяв хотя бы самый короткий отпуск. Пусть хоть сто человек тогда кричат: «Русакова! К тебе мама пожаловала!»
Но отпуска не предвиделось. Клавдия Павловна писала дочке, что получит денежную компенсацию и купит зимние вещи. «Гардероб наш должен быть обновлен, по самым скромным моим подсчетам, процентов на «двести».
А целина есть целина. Об этом сам секретарь райкома говорил. Часто теперь вспоминала Маша его слова, сказанные на том заседании: «Когда не поспишь, а когда и не поешь вовремя». Если бы у него было еще больше доверия к ребятам, он сказал бы обо всем этом без топ улыбочки, которая не очень-то поправилась Маше, и, уж конечно, добавил бы: «А когда и дрожжами наторгуешься вдоволь». «Особенно в такую ночь, как сегодня, например»,— сквозь зябкий сон думала Маша.
Ветер норовил сорвать сразу со всех колышков задубевшую брезентовую палатку и унести ее на край степи, у которой, как это ни парадоксально, не было здесь ни начала, ни конца, — это Маша знала теперь совершенно точно: четыре сотни верст исколесила сегодня па совхозной полуторке. Песок и сейчас еще скрипел на зубах, хотя вечером девчата слили ей на ладони полведра воды — суточную норму населения всей палатки.
А тут еще, как назло, опять дров не успели подвезти, легли спать без ужина, и подружки, давно уже подбиравшиеся к Машиному свертку, пошли в решительную атаку:
— Ма-аш...
— Ну?
— Дрыхнешь?
— Седьмой сои уже вижу. И все про одно.
— Про что же?
— Насчет картошки.
— Вот и мы о том же. Придется тебе раскошелиться, доставай свой энзэ.
— Девчонки, не могу. Говорила ведь уже.
— И все-таки сжалься над ближними.
Маша полежала несколько минут молча, потом решительно поднялась, достала тщательно упрятанный сверток.
— Лопайте, шакалики! Глаза бы мои на вас не глядели.
— Постой, постой, а ты куда?
— А я, думаете, железная?
— Только поэтому и уходишь?
— Только поэтому.
С такими словами Маша ушла к знакомым в другой конец палаточного города. Утром, когда вернулась, вид у подружек был сытый, довольный, немного виноватый.
— Сыр ели?
— И сардины тоже.
— А колбасу?
— С хлебом. Четыре батона смолотили! Зачерствели, конечно, ну да ничего. И тебе всего оставили понемногу. Будешь?
— Я же сказала. Не сердитесь только, ладно?
— Не сердимся.
Мир восстановился. У Маши было опять отличное настроение, несмотря на то что завтрак обещали подвезти не раньше одиннадцати, прямо к месту работы.
Пока они тряслись в грузовике, у Маши родился такой план — в первую же получку съездить на попутной в Кокчетав, накупить там всякой всячины и отправить матери почтой — Не пригодилось, мол, видишь, как живу хорошо, ни в чем, совершенно ни в чем не нуждаюсь.
Сказано — сделано. У девчат еще раз расспросила, чем полакомились ночью, а через несколько дней воскресным утром бодро вышагивала по улицам незнакомого города— из ларька в ларек, из «Гастронома» а «Гастроном». Возвратись вечером в совхоз, долго и тщательно паковала и перепаковывала все покупки.
Маша думала, посылка отсюда недели две добираться будет, провиант подзасохнет как следует — и хлеб, и все прочее. Случилось немного по-другому. Комсорг, который на другой день должен был ехать в город и обещал там отправить Машину посылку, неожиданно по срочной телеграмме был вызван в ЦК комсомола и покатил прямо на аэродром, а оттуда — в Москву. Там в понедельник и сдал посылку на Главном почтамте и даже испытал при этом ни с чем не сравнимое чувство большого внутреннего удовлетворения — вот, мол, обрадуется Русакова, когда узнает, как блестяще было выполнено ее ответственное задание!
|
