|
— Хорош чугунок! Крушювский. Они, капиталисты, свое дело знают. Сколько лет прошло, а вот, поди же ты, не ржавеет — и все.
 Шутка опять не клеилась, но Березин но обращал на это внимания и при случае снова и снова вспоминал господина Крупна:
— Бот его конозят и курвятят, а чугун у него первеющий сорт.
— Пожалуешься? — в тон ему спрашивали люди.
— Не-е. Безо всяких коррозиев. Верно, что ли, я говорю, Серый?
Конь, услышав свое имя, вздрагивал и часто кивал головой.
— Ну точно. Если б ржа завелась, я давно отдал бы концы, а то вот уж столько лет в груди осколки считаю. Как ветер повернется, я и начинаю считать — гут болит, там грызет.
Несмотря на это стариковское ворчанье, никто не мог назвать Березина брюзгой. Чаще всего он помалкивал. Поэт сказал о себе, что оп у птиц научился петь, а у рыб — молчать. Похоже, было на то, что Березин молчать учился у Серого. У того небось тоже ныли все косточки, а он не жаловался никому, только ниже клонил голову и все задумчивее жевал пахучее сено. Слышал ли он одурманивающий степной запах разнотравья? Наверно, еще слышал. Когда Березин появлялся с охапкой сена в руках, копь па мгновенье настораживал уши и нервно раздувал ноздри. Какие видения проносились перед ним в тот миг? Какая, волжская или донская, степь бросалась ему под копыта? Какого всадника нес он в своем седле?
Даже Березин не мог ответить на эти вопросы: конь попал к нему в руки недавно, когда ипподромные власти решили, что Серый «свое сыграл» и его нужно «списывать».
Так Серый пришел под березинский призор.
— И какое же мы с тобой старье! — сказал конюх, добродушно и грустно потрепав по загривку своего нового подопечного. — Изо всего старья старье...
Тут Серый и кивнул впервые своему новому хозяину. Скоро человек и конь привязались друг к другу.
— Молодцы гвардейцы! Водой не разольешь! — слышалось со всех сторон, когда Березин выводил коня на прогулку.
— Два старика — пара! — мрачновато, но все-таки не очень сердито откликался Березин.
| 
