|
Недавно, побывав в Ленинграде, я встретился с Владиком — с Владиславом Витальевичем Кашириным — директором прославленного завода.
Мы стояли с ним под ветром на берегу беспокойной весенней Невы, вспоминали юность и молчали, как всегда бывает после долгой разлуки.
 Опершись о чугунные перила набережной, мы глядели, как в быстрых волнах белый лед перемешивался с белыми апрельскими облаками, и уже невозможно было понять, где облака, где льдины, или, как сказал поэт:
Где та неразличимая граница, растаявшая в синей вышине, откуда все глядит, не наглядится за нами наша молодость в огне?..
Вечером Каширин привел меня к себе, на Васильевский остров. Когда я переступил порог его дома, то прежде всего увидел знакомую с детства картину, повешенную, как н тогда, в Москве, па самом заметном месте. Танкер «Комсомолец» глядел на меня со стены всеми своими иллюминаторами и спасательными кругами! Корабль, как и прежде, упрямо распарывал штормовую волну, гордо реяли в грозовом, еще больше потемневшем от времени небе его флаги на острых мачтах.
Я был рад, что танкер за столько лет не скрылся в тумане будней. Хозяин был счастлив, что картина его не позабыта другом детства:
— А помнишь?
— Еще бы!
— Но пасаран?
— Пасаремос!..
Каширин рассказал мне о себе, о сынишке Васильке, которого он, судя по всему, любит больше всего на свете, хотя в разговорах о нем у Каширина все время звучала одна, немножко мне непонятная нота:
— А все-таки не та нынче молодежь, не та! Большой ведь уже совсем, к пятнадцати подбирается, а увалень какой-то. Учится, не жалуюсь, хорошо, и дружки его все отличники, но вот нашей романтики у них, брат, нет и в помине. Мыто в их годы, бывало! А эти придут, поспорят, пошумят: «Куба — да! Фашизм — нет!» — и... разойдутся. Духа того, нашенского, не хватает им, духа!
Далеко за полночь проговорили мы, а когда наконец улеглись, долго еще не могли уснуть. Каширин ворочался на старом, как гитара бренчащем, диване, я — на алюминиевой раскладушке.
|
