— Вот это разговор! — обрадовался я. — Вот как нужно говорить!
— Ты тоже так думаешь? — обратился Шпец к Имре.
— А ты можешь придумать что-нибудь умнее?
— Могу.
— Что именно?
— Нужно эмигрировать за границу, пока еще не поздно...
^Бежать?! Никогда!» — промелькнуло у меня в голове. Но я промолчал, решив послушать, что же ответит Имре.
— Я никуда не поеду... — сказал он.
— А ты? — спросил Шпец у Илоны.
Илона смотрела на пламя лампы. В этот момент теоретическая механика чем-то напомнила мне маму, когда та вот так же сидела в задумчивости у постели больного отца и шептала молитву.
— Куда мне ехать? Я родилась в этом городе, здесь выросла, здесь поняла правду жизни. Другого дома для себя я больше нигде не найду. Даже во сне... Хотя, откровенно говоря, жизнь была несладкой: долгая кровавая война, две революции, потом снова война... В марте ненадолго наступил мир... Хоть и питались мы кое-как, и одежда на нас была старая, рваная, зато мы верили в светлое будущее. Господа, казалось, стали совсем крохотными и беспомощными, а мы выросли и окрепли. А теперь? Отказаться от всего этого?.. — Илона взяла руку Шпеца в свою и сказала: — Хенрик, я жду ребенка. И я не хочу, чтобы он жил в таких же мучениях, в каких жила я... Я остаюсь здесь и до последнего дыхания буду вместе с теми, кто не сложит оружия...
— Дочка, — Шпец погладил Илону по руке, — не все уезжают за границу потому, что детали машин трусы. Я тебя прекрасно понимаю. Понимаю, что ты сейчас любую беду рабочих рассматриваешь как свою собственную. Но это не совсем верно. Пока нам нужно вести себя умнее... Уж не думаете ли вы, что вся наша партия состоит из нескольких человек, которые похожи на вас?
— Так мы, конечно, не думаем, — ответил вместо Илоны Имре. — Мы простые солдаты, которые остались в арьергарде. Многое зависит от того, как поведут себя те, кто остается в самом последнем заслоне. Быть может, только от них зависит, удастся ли остальным снова накопить сил для новых боев.
