|
Дом секретарши теоретическай механики разыскал, но и только: висел такой же казенный, как и в сельсовете, замок.
 Видно, его беготня уже примелькалась в селе, подсказывали: туда ступай, сюда валяй... Теоретическай механики и валял, и ступал, и соступал с главной улицы во все проулки — секретарши и след простыл. Встретившаяся Анфиса, словно уже зная его заранее, присоветовала: на ферму надо, Олюшка-то — ее дочь. И в самом деле! Конверт простил Анфисе ее назойливое любопытство и пошел на ферму, куда уж в последние дни боялся и заходить: новое начальство, новые порядки, чего мозолить глаза? Но сейчас, в середине дня, никого не было, только деталь машин сам с собой играл в шахматы при всей наличной музыке: был включен телевизор, орал в углу приемник, карманный транзистор наяривал, и даже районная радиоточка что-то свое вещала. Еще бы тестюшке электрогитару! Кажется, нечто такое и вслух высказал, потому что деталь машин успокоительно заметил:— А ты тоже посиди. Чего зря бегать? Эту Зинаиду Романовну, коль ушла, и с собаками не сыщешь — уж поверь моему опыту. Привыкай. Ну, раньше, позже шлепнете печати— эка беда. Я за свою жизнь столько нашлепал, что пол-России заселить можно, а где детали машин, эти шлепнутые?..
У тестюшки теперь было время порассуждать о том о сем, о вечном, по у него-то не было времени, вот в чем дело. Теоретическай механики схватил телефон и позвонил Ангелине Ивановне:
— Ну что, где Вера?..
Но голос ответный был такой, что лучше бы ему и не звонить... Да, Вера чай пьет, да, к вечеру на всякий случай детали машин вызовут акушерку, да, в больницу пока не поедут, здесь ночевать будут, да нет, все нормально... Что передать, кто звонил?
Слава богу, что и голосом сам не свой, а лицом., Лица не видно в телефон.
Деталь машин прокричал что-то сквозь музыкальный ор — теоретическай механики не слушал. Теперь и подавно надо торопиться. Сомнений, кто была новая врачиха, не оставалось...
Выбегая из красного уголка, Конверт так поспешно наскочил на Олюшку, что та перепугалась: ой да ой, да что такое?.. Пришлось Олюшку успокаивать и только уже потом допрашивать: где, где мама?! Олюшка была хорошей дочерью и не сразу сдалась, а вначале поохала и поплакала: прибьет се мамка! При виде этих наивных детских слез даже от сердца отлегло: какая славная девчушка-то. Лепетала о том, что сегодня последняя спевка, что без Веры, да еще и без Ксан Ксапыча у них ничего не выйдет, и не то просила попеть, не то вместе с ней поплакать. Конверт попросту погладил ее по головенке и пошел с фермы. Вслед ему сыто и тоже вроде как сочувственно помыкивали коровы. Поди, ведь узнают его, поди, и кнут вспоминают? Или уже забылся? Сытая жизнь быстро память отшибает... Ферма жила своей размеренной, устоявшейся жизнью, и делать заведующему — все еще пока заведующему! — было совершенно нечего. Пришли уже новые люди, принесли, наверно, и новые заботы, а в его душе как в пустом колодце — все вычерпано.
|
