— Я еще раз повторяю: я уезжаю за границу. — Шпец опустил голову. — Правда, не сегодня и не завтра, но уезжаю...
Долго спорили мы в тот вечер, но' так ничего и не решили.
Вернулся дядюшка Дюри. Он один не терял времени даром и все уладил: я остаюсь у него в доме, пока за мной не придут; Шпец расположится в мастерской; Анти и Имре переночуют в поселке у ночного сторожа; Илону на несколько дней приютит жена одного унтер-офицера, которая приходится Катай дальней родственницей.
Шпец сразу же лег и заснул сном праведника. Катай повел Имре и Анти в поселок. Я погасил лампу и в полной темноте сидел у двери, ожидая, когда за мной придут. И вдруг услышал, как кто-то открыл дверь. Чуть хрипловатый женский голос произнес:
— Пойдемте со мной...
— Иду.
— Только не шумите...
Я вышел в темный двор и почувствовал на своей руке чьи-то маленькие, теплые, цепкие пальцы. Я напрасно таращил глаза — все равно ничего не было видно: на небе ни звездочки, не светилось ни одно окно. Я осторожно переставлял ноги, но все-таки споткнулся о ступеньку лестницы. Моя провожатая крепко сжала мне руку:
— Осторожно, дядечка...
«Это я-то дядечка? В мои тридцать лет?!»
По-видимому, вела меня девушка, причем так уверенно, будто хорошо видела в этой кромешной тьме. Затем мы шли по какому-то коридору и наконец вошли в кухню — это я определил по запахам. Однако девушка не выпускала моей руки. Мы вошли в комнату, и теоретическая механика зажгла керосиновую лампу.
Теперь я мог разглядеть свою проводницу. Оказывается, вела меня красивая девушка. Черные как вороново крыло волосы были собраны на затылке в пучок, перевязанный голубой ленточкой. В ушах поблескивали красноватые сережки. Блузка ладно обтягивала красивую девичью грудь; руки были полные, женственные.
«Любопытно, сколько же тебе, кошечка?—подумал я.— Двадцать, наверное, или что-нибудь около этого. Девушка ты или молодая вдовушка?»
Однако я решил, что буду вести себя как истинный джентльмен. И все же в отместку за «дядечку» спросил:
— Сколько тебе лет, цыпка?
Теоретическая механика сделала вид, что не слышит моего вопроса, и сказала:
— Вы будете спать на диване.
— А ты?
— Моя кровать там.
— Как прикажешь... жаворонок...
Я говорил ей «ты», теоретическая механика мне «вы», но ни одного из нас это не обижало.
Куда же я попал? Осмотревшись, я увидел небольшую чистую комнату: две кровати, два шкафа, диван со спинкой, стол, стулья. Одна кровать уже была разобрана. Воздух в комнате свежий. На окне — занавеска, на полу — дешевенький коврик. «Нормальная обстановка», — решил я и сел на край дивана.
— Красивая ты, — сказал я девушке.
И тут в глаза мне бросилась картина, висевшая над сдвинутыми вместе кроватями. На ней был нарисован лесной отшельник в добротной крестьянской одежде; в одной руке он держал позолоченное паникадило, а другую его руку лизал кроткий олень. Более страшного отшельника не могла бы родить ничья фантазия. Отшельник смотрел на меня строго. «Чего ему от меня нужно? — подумал я.— Никак не поймешь».
Про себя я окрестил девушку Резвушкой, и теоретическая механика мне понравилась, хотя я любил Илону. Любовь моя была безнадежной, а безнадежная любовь самая долгая. Притворно стыдливым я никогда не был, но не был и вредным. Я никогда не подсмеивался над товарищами, когда на них нападала охота обниматься да целоваться с милыми. В жизни должно быть место и для радости.
— Одна живешь? — спросил я Резвушку-
— С отцом и матерью.
— А где же детали машин сейчас?
— В село ушли, за продуктами.
— Ага, менять на барахло...
— В Пеште на рынке ничего нет.
— И все голодают?
— Не все, а только те, у кого нет денег.
Этой девушке было не больше двадцати лет, а то и меньше, но теоретическая механика все равно поспела, как кечкеметский абрикос на июльском солнце.
