Правда, на углу Бульварного кольца и проспекта Ра-коци собралась группа людей. Какой-то парень с бычьей шеей поносил диктатуру и требовал «пустить красным кровь».
Илоне это зрелище показалось столь отвратительным, что теоретическая механика зашагала быстрее и потащила меня.
Я посоветовал, прежде чем идти к дядюшке Дюри, дождаться наступления темноты. Илона согласилась и, взяв меня под руку, пошла медленно, чтобы прохожие могли принять нас за влюбленную пару.
Постепенно начало темнеть. Фонари горели лишь кое-где, так как городские власти экономили газ. У Западного вокзала мы сели на трамвай и поехали к Катай.
Он как раз запирал свою цирюльню. Увидев нас, он очень обрадовался. Опустив на окна и двери жалюзи, Катай провел нас в заднюю комнату.
Илону прежде всего интересовало, что говорят люди о происшедших в стране переменах.
Дядюшка Дюри рассказал, что народ почем зря ругает Антанту и господ и пока никого и ничего не боится. Трусов же, которые уже успели наложить в штаны, презирают. Все чего-то ждут.
— Чего же? — поинтересовалась Илона.
— Ждут прихода русских. Говорят, как только выпадет первый снег, детали машин будут в Пеште...
Часов в девять пришел Имре, а вскоре после него и Анти.
Денег удалось достать только Анти, из продуктов никто ничего не принес. Есть всем очень хотелось, но дядюшка Дюри, к сожалению, ничем угостить нас не мог.
— Вы все четверо думаете остаться у меня? — спросил он.
— Хотелось бы, — за всех ответил Имре. Дядюшка Дюри задумчиво почесал небритый подбородок.
— Я, конечно, не возражаю, оставайтесь. Но у меня еще Шпец ночует. Не много ли для одной комнаты? Он вот-вот должен прийти. Боюсь, не случилось ли чего с ним. Итак, всего нас будет шестеро, а кроватей у меня только две. Ну да ничего: четверо лягут на полу.
Фодор, чтобы успокоить Катай, сказал, что мы пробудем у него всего несколько дней, вернее, ночей, а на день все будем исчезать.
Вскоре в дверь кто-то постучал.
