По его словам, расчленять страну начал сам император Франц-Иосиф, а уж спесивые венгерские господа закончили это. Единство страны могли сохранить только рабочие, которые объединялись под красными знаменами, но хортисты своей политикой препятствуют этому. Да и кто захочет жить при таком жестком режиме, 
правда?.. Наши господа довели Венгрию до краха...
Я с удивлением слушал Кати: даже если теоретическая механика всего-навсего повторяла слова Няра, то и тогда было видно, что теперь ее тоже интересует политика.
4 мая вечером к нам пришел Шпец.
— Во всех школах и учреждениях объявлен траур по случаю подписания Трианонского мирного договора, который клянут на все лады, но добрая половина проклятий падает на головы коммунистов. По всему городу расклеены плакаты «Никогда, ни за чтоЬ>. Правящие круги разжигают в людях шовинистические настроения. Если нам в ближайшем. будущем не удастся вновь установить в стране власть пролетариата, вырастет новое поколение, которое не будет знать ни ужасов первой мировой войны, ни героев 1918 года. Сознание молодого поколения националисты смогут отравить своей идеологией, и оно, чего доброго, поверит в то, что во всех наших бедах виноват Трианон и мы, коммунисты.
Постепенно я стал поправляться. Мои прогулки ц0 окрестностям становились более продолжительными, и я иногда даже осмеливался доезжать на трамвае до центра города. Однажды во время такой прогулки Кати, сопровождавшая меня, достала из сумочки письмо, которое я просил отправить моей матери. Сердце у меня вдруг больно сжалось, но я, все еще надеясь на что-то, спросил:
— Ты что, забыла его отослать?
— Нет...
— Тогда почему же?..
— Мама умерла...
— Когда?
— В тот самый день, когда тебя перенесли к нам... Ты был так тяжело болен, что я не могла сообщить тебе..,— Кати крепко обняла меня. — В воскресенье я отведу тебя на ее могилку.
Когда я стоял вместе с Кати у могилы матери, перед моим мысленным взором пронеслась вся моя жизнь. Я вспомнил ранние годы своего детства, годы ученичества, сопровождаемые довольно частыми пощечинами, которые мама отпускала мне в сугубо педагогических целях. Когда я начал немного разбираться в жизни, меня забрали в солдаты. И не успел я стать настоящим мужчиной, как меня послали на фронт, где я окончательно прозрел. Молодые годы мои прошли на фронте. Я пережил счастье победы в дни республики, а затем вкусил и горечь поражений... Какие это были годы!
На могиле мамы росли анютины глазки, стоял простой деревянный крест. Мне показалось, что я слышу ее голос: «Твоя жизнь потеряет смысл, если ты не закончишь того, что начал...»
Я стал бывать в центре города ежедневно.
Однажды я совершенно случайно встретил на Бульварном кольце мать Имре. Теоретическая механика сильно постарела. Ее волновала судьба сына. Меня теоретическая механика не узнала. В моих глазах теоретическая механика пыталась прочесть ответ на свой вопрос:
— Что вы знаете об Имре?
— Ничего.
— У меня на квартире живут студенты. Детали машин называли имя советского дипломата Чичерина, говорили, что он пытается спасти венгерских революционеров, жизнь которых сейчас в опасности.
Меня это известие поразило.
Мать Имре продолжала говорить, но слезы мешали ей.
__ Бедный сынок... так жить... так кончить, а какой хороший он был... Тихий такой, словно ангелочек...
Я распрощался с бедной женщиной и пошел дальше. Шел и думал: «Если действительно Советское правительство готовится к обмену революционеров, то нужно поскорее обратиться к Кутруцу. Наверняка уже сейчас составляются списки для обмена». Не думая об опасности, я пошел в Дом профсоюза металлистов.
