|
— Комсомольск, говоришь, строил? — Спрашиваю.
— Комсомольск.
 — На Амуре?
— На нем самом.
— Выходит, мы с тобой не только родственники.
— Как так?
— Я ведь тоже руку приложил к тому Комсомольску.
— На Амуре?
— На нем.
— Больно молод ты для Комсомольска. Сколько Октябрей прошло с той поры?
— И много и мало. Я туда еще мальчишкой пришел, фабзайцем.
— Получается, мы с тобой больше чем родственники!..
Долго мы еще говорим в ту ночь. Дрова в печке горят
дымно и неспоро, в трубе отчаянно воет осенний таежный ветер, на крыше соседнего дома грохочет еще не по всем краям крепко прибитое железо. А нам хорошо! Не только на улице, но и на душе у нас самый настоящий праздник. Однако, когда разговор снова и снова заходит о моем сыне и стариковой дочке, мы дружно вздыхаем и охаем:
— И в кого они родятся такими?! А?..
ЧЕРТОВА ДЮЖИНА
День был воскресный, и многие рабочие «Стапколита» пришли па вокзал проводить комсомольцев, отъезжавших в Целинный край.
Первых энтузиастов было тринадцать человек. По поводу этой цифры на заводе существовали самые разные мнения.
Одни разводили руками:
— Не густо, не густо! Прямо сказать, капля в море.
— Смотри-ка,— улыбались другие,— прошло всего пять дней с того собрания, а вон уж сколько их! Для начала совсем неплохо!
На проводы добровольцев пришли все — и ярые оптимисты, и относительные скептики. Все желали целинникам успеха и счастья. Об этом говорили и песни, и плакаты, иа которых белым по красному было крупно выведено: «Добро пожаловать!», будто паруса их колыхались но на Казанском вокзале столицы, а уже там — в далеком от Москвы Целинограде...
Рая прибежала на перрон запыхавшаяся, закрученная в пестрый ситчик нового платья, облепившего на осеннем ветру ее хрупкую фигурку.
Она кинулась к ребятам, с чемоданами, гитарами и чайниками в руках столпившимся возле разукрашенного вагона.
— Севу не видели?!
— Да здесь, здесь, куда он денется! Пивком небось балуется. Сейчас явится — «сам веселый и хмельной».
Заводские парни знали о том, что Рая давно уже неравнодушна к Севке, и при каждом удобном и неудобном случае не прочь были подшутить над девушкой — весело и беззлобно. Вот и сейчас, видят ведь, что на душе у нее, так еще масла в огонь подливают — Севка, мол, веселится, а ты...
— Хоть бы в такой день языки-то не распускали! — рассердилась Рая, и тут вдруг псе заметили, что ей и в самом деле не до шуток.
Когда появился Севка, действительно слишком уж веселый и шумный, Рая растерялась и покраснела. Впрочем, того, к счастью, никто не заметил, и меньше всего обратил на это внимания сам Севка.
— А! Вон ты где! — Он шагнул к девушке сразу через несколько чемоданов.— Провожать, значит, пришла? Правильно! Не куда-нибудь — на целину едем. Читай теперь в «Комсомолке» про наши подвиги!
— Сева... — не то ласково, не то с укоризной тихо сказала Рая.
— Ну, я Сева. Точно тебе говорю, за нами дело не станет. Смотри, богатыри какие! Ребята, снарядившиеся в Целинный край, и впрямь были все как на подбор — рослые, статные. Именно такие и сворачивают горы, встающие поперек пути. Но Рая глядела только на одного и думала только об одном. Она даже не сразу поняла, отчего так забеспокоились ребята, почему так тревожно заметались вдоль состава, когда до отправления поезда осталось несколько коротких минут.
— Где же он? Как же он?
— Что ж это будет? Неужто передумал?
— Известное дело, маменькин сынок!
— Это у вас, может, сынки да дочки, а у пас в литейном...
— Наши-то все здесь, а литейщика вашего нету!
Неужели Виктор? Не может быть! Рая не верила ушам
своим, но речь шла именно о нем — о комсорге ее цеха Викторе Ершове, который вчера раз десять повторил на бюро, чтоб не опаздывали, и сам, как старший в группе, обещал быть первее первого. Стыд-то какой! Что делать? Как быть? Рая беспомощно и почему-то виновато глядела на ребят, но ни один из них не мог сказать ей нужного слова.
| 
