|
— Что с вами, отец? Что случилось?
Радвогин вытирает вспотевший лоб, потом снова встает и целится биноклем в уже оставшееся позади небо Планерной.
 — Нет, нет, ничего. Все нормально. Душновато только нынче в вагоне, дышать просто печем. — Опять садится, протягивает бинокль хозяину и говорит: — Благодарствую. Линзы давно промывал?
— Линзы? Ни разу еще. Да оп у меня новый совсем.
— Значит, старость виновата. Названье смешное прочел на крыле. Померещилось...
— Вам тоже показалось? Тоже, да? Значит, точно, а я никак разобрать не мог. А правда, смешно: крылья — во! — богатырские, и вдруг... «Стрекозка», надо л? так назвать! Но летит хорошо, отлично даже летит — легко и красиво! Не «Стрекозка» — чудо-птица какая-то!
Это случилось у нас в Копани минувшим летом. В деревянном домике на берегу речки Безымянки поселился детский сад. Я поначалу было расстроился: иметь такое беспокойное соседство во время единственного отпуска в году — участь незавидная. Но ребята оказались пародом симпатичным и трогательным. С интересом стал наблюдать я за их жизнью.
Уже через несколько дней мы познакомились, и многих детей я знал не только по имени и фамилии, но чуть ли не по отчеству. Особенно понравились мне два неразлучных друга — Андрей Черепков и Леша Лагуточкин. Их назначили ответственными за живой уголок, и надо было видеть, с каким старанием охотились малыши за всякой лесной всячиной, какой диковинной раскраски и формы листья находили на самых обычных деревьях.
Беззаботно и весело жилось ребятам на берегу Безымянки, но однажды я встретил их и не узнал. Шли они с прогулки тихие, как-то вдруг повзрослевшие. Ни песни, ни шутки в строю.
— Что с вами, ребята?
— У пас ласточкины гнезда разорены. Вы разве не знаете? — сказал, исподлобья глянув на меня, Черников.
— Как разорены? Кто ж это сделал?
— Пусть Эльза Алексеевна вам расскажет.
Я пропустил весь молчаливый строй, остановил воспитательницу.
| 
