|
— Вот именно, считался,— вздохнул Олег и зябко поежился.
Но делать было нечего. Мой друг достал из кармана блокнот, карандаш и, пробравшись к центру избы, начал рисовать.
 Когда набросок был сделан, Олег, записав адрес Грачевых, стал прощаться.
— Дома закончу работу, пришлю. Здесь у меня пи красок, ни кистей. Вы уж извините.
Мы уехали.
— Никогда еще не доводилось писать мне таких портретов,— говорил Олег.— Ты понимаешь, рисую, а сам все думаю: вот похоронят они его, кое-как с бедою своей справятся, а через месяц или через два придет к ним по почте моя мазня, и как ножом по сердцу — снова эти венки, эти нелепые бумажные цветы...
Слушая Олега, я отчетливо представил себе, с каким чувством будут ждать его посылку в доме Грачевых, и мне тоже стало как-то не по себе:
— А может, не рисовать, вовсе бросить эту затею? И тебе проще, и им легче.
— Нет. Это будет еще хуже. Раз обещали, бабы ждать не перестанут, ты ведь их знаешь. Вот и растянется горе их.
Всю дорогу мысль о Грачеве не оставляла Олега. Где бы мы ни ехали, куда бы ни шли, все про старика вспоминал:
— Соседи сказали, он тоже воевал в Белоруссии. Наш землячок получается! Наверно, где-то тут через Березину чапал. А вот здесь «тигров» лупил, а здесь лежал иод бомбежкой...
Вернувшись в Москву, мы расстались с Олегом. Каждый занялся своим делом. Встретились только зимой.
Когда после долгой разлуки переступил я порог Олегова дома, разговор у нас сам собою сразу же о Грачеве зашел:
— Ну, как? Нарисовал? Чем закончилась вся эта история?
— Нарисовал. И даже в ответ письмо получил из деревни.
Олег подошел к столу, порылся в ящике.
— На, почитай. Очень интересно.
Я развернул клочок исписанной карандашом бумаги и прочел:
«Спасибо вам, дорогой товарищ Олег Николаевич. От всей семьи, от всей деревни пашей низкий поклон вам. Присланный вами портрет у нас в клубе повесили. Люди со всей округи идут посмотреть нашего батю...»
| 
