|
И я ловлю себя на том, что повторяю эти слова, как песню, как стихи:
— Наш
автобус
учится...
Может быть, это смешно, по мне даже кажется, что шофер ведет нашу машину как-то особенно бережно-плавно, без рывков, без всяких встряхиваний: пусть, мол, тихо  дремлют старики, пусть ребята спокойно читают книжки и строчат свои походные конспекты, пусть автобус учится...
А в кабине водителя — я это знаю почти наверняка — темным противосолнечным козырьком плотно прижат к ветровому стеклу учебник но алгебре или английскому языку.
Наш автобус учится!
Д ЕРЕВЯННЫЙ КОРАБЛИК
Бакенщик Мокишина доживал свой век па берегу когда-то тихой, уютной, а ныне становившейся все более беспокойной Зырянки. Крохотный, шоколадного цвета домик Мокишина прилепился в подъярье, недалеко от устья, где река неожиданно сужалась, и образное название местечка — Журавлиное горло — было удивительно точным.
Бакенщик проработал тут почти пятьдесят лет, и когда начальство вдруг предложило ему перебазироваться в верховье, отказался наотрез и с обидой, хотя но всему было видно — трудно старому справляться на «бойком перекрестке».
Внешне жизнь Мокшина мало изменилась с тех пор, как по Зырянке засновали стремительные теплоходы, как прокатилось по ее берегам могучее ржанье сирен, но внутренне он весь как-то напрягся, сосредоточился и всякий раз сокрушенно качал головой, завидев милый сердцу древний буксиришко «Онега» или еще более стародавний «Касимов», заслышав, как раздумчиво перебирают они волну плицами медленных колес.
Никому не было известно в точности, какие мысли возникали в такие минуты у Мокшина, но догадаться о них и как-то понять бакенщика было можно.
Один знакомый инженер в Коломне рассказал мне, что в тот день, когда их паровозостроительный завод перешел на выпуск тепловозов и последний «СУ», вздыхая и дымя, покидал заводской двор, многие старые рабочие сняли шапки и глядели ему вслед со слезами на глазах.
— Это не паровоз уходил,— целая эпоха отчаливала,— резюмировал инженер.
Я часто вспоминал об этом разговоре, наблюдая за своим новым знакомым Мокшиным. Застану его в тот момент, когда оп печальным взором провожает какую-нибудь зарывшуюся носом в воду посудину, и мысленно пожалею бакенщика. Иногда далее подсяду к ному, похлопаю по плечу, скажу, словами инженера-коломенца:
— Переживаешь? Сочувствую. Эпоха уходит целая...
Не сразу догадался я, что старик такого терпеть не
мог. Один раз его просто передернуло от моих неуместных утешений.
— Да что вы все, сговорились, что ли? Эпоха, эпоха! Без вас все попятно.
Но хотел этого Мокши и или нет, а время колесных тихоходов действительно кончалось. На смену ему все уверенней заступал другой век — век иных скоростей и мощностей, и еще никто не знал толком, какие сюрпризы готовил он в своих доках и проектных мастерских.
Старое все гуще перемешивалось на Зырянке с новым, с наиновейшим. Латаные и перелатанные «Онеги» и «Касимовы» все чаще оставались за кормой судов на подводных крыльях, на воздушных подушках и еще бог знает па каких диковинных придумках атомного столетня. Пролетит, промчит на ракетной скорости какой-нибудь «Спутник» или, скажем, «Космос»,— Мокшин только вздрогнет, только седой головой поведет, а того уж и след простыл — один белые буруны растут, ширятся, как инверсионный след самолета. Промчит, скроется в белесоватой дали, а за ним — чап-чап — невеличко-суденышко, которому Мокшин, как доброму другу, помашет рукой. Потом глянет на меня почти дружелюбно, будто уже совсем и забыл про нашу с ним перепалку, и вдруг проймет его лирическое настроение. И тут выяснится, что всю анкету любого старика-буксира Мокший помнит лучше, чем свою собственную. Он расскажет мне, как именовался «сен красавец» до семнадцатого года, чей он был, как беляков гонял и все такое прочее.
— Общество «Кавказ и Меркурий», конечно, не знаешь?
— Откуда мне?
— А «Самолет»?
— И «Самолет».
— А «По Волге»?
— И «По Волге» тоже.
— Ну вот. А я, братец, каждый пароход из-за косы, бывало, но голосу узнавал.
— А теперь?
|
