|
Почувствовав, что Виктор Сажин парень свойский, кто- то из ребят, поравнявшись с ним, громко, чтобы все слышали, спросил:
— Ты сказал — двенадцать?
— Чего?
— Коек-то?
 — Да, да, двенадцать! Не волнуйтесь, всех устроим, как положено. А комсорг ваш и вовсе целые сутки в люксе блаженствовал.
Ребята даже заспотыкались о рельсы.
— Комсорг?!
— Ну да, тезка мой, Виктор Александрович Ершов. Прямо с аэродрома в номер с ванной угодил, как с корабля на бал. С ним чертова дюжина получается, точно по телеграмме. Он нас завтра вечером встретит уже в совхозе. Паренек что надо! Но ушел порог крайкома переступить, отправляйте, говорит, меня скорей до места! Ну, мы его и пристроили на попутную. Ясно?
— Понятное дело! — с облегчением вздохнули ребята.— Ждать да догонять лише всего на свете.
Расталкивая локтями темноту первой в их жизни целинной ночи, комсомольцы дружно поторапливались за крайкомовцем Виктором Сажиным, и, может быть, оттого, что шагали они по неровным и скользким шпалам, казалось, будто каждый из них слегка пританцовывал в такт негромкой, еще полусонной, откуда-то издалека долетевшей песни, слов которой пока нельзя было разобрать.
СТАНЦИЯ ЛЮСЯ
Совхоз назвали «Комсомолец». Более точного имени никто не мог бы для него придумать — из Москвы, Ленинграда, Киева приехали сюда парни и девчата с комсомольскими путевками в руках.
Сначала жили в палатках, в вагончиках. Потом огляделись, стали устраиваться всерьез и надолго. И вот уже ровные ряды саманных домиков вытянулись вдоль кипящего пшеницей клина поднятой целины.
Семь лет назад здесь не было ничего, кроме ветра и солнца. И спящая в ковылях земля сама не знала, что может она родить иод этим ветром и под этим солнцем. И пришедшие сюда люди этого тоже толком еще не знали.
Кому в год основания совхоза было по восемнадцать, тем и теперь всего-навсего по двадцать пять. Но живет тут народ и еще более юный. Одному из жителей совхоза недавно исполнилось семь лет. Это ровесница «Комсомольца» — Люся Левашова.
У кого в семье есть дети, тот знает, сколько с ними счастья, сколько с ними забот. А в краю необжитом, далеком — тем более. Так и с девочкой Люсей. И хотя в совхозе любят Люсю и стараются при случае хоть чем-нибудь ее побаловать, ей как и всем здесь, живется жизнью и радостной и суровой.
Даже игрушки, которые мастерит для Люси единственный старик «Комсомольца» пастух Чиграй, не такие, как у всех других детей на свете: то притащит ей грабли, сделанные из сломанной лыжной палки, то прикатит лопнувшую, списанную в расход бакелитовую шестеренку...
А осенью задала Люся задачу всему совхозу. Незаметно подошел к «Комсомольцу» седьмой сентябрь. Стали девочку собирать в школу. Кто букварь несет, кто тетрадку, а Чиграй даже ранец раздобыл. Где он его откопал, никому не известно, только ранец, как ранец — хоть и старенький, но совсем неплохой, чем-то похожий па самого пастуха: весь в черно-бурой шерсти с проседью.
— Надевай, дочка! Лосевая вещь. До самой старости хватит!
Но когда экипировка Люси была полностью закончена, выяснилось, что ближайшая школа находится... за сорок километров.
Родители, трактористы Левашовы, не на шутку растерялись. Да и не только они.
Лишь пастух Чиграй, как всегда, был совершенно спокоен. Неожиданно исчезнув куда-то на два дня, вернулся веселый, важный — даже обычная, вразвалочку, стариковская походка его вдруг изменилась. Гордо и необыкновенно молодо прошагал он мимо саманных домиков «Комсомольца»...
Чуть не весь совхоз пришел в то сентябрьское утро в степь к зеленому кургану, где впервые в жизни дал тормоз дальний, клокочущий паром поезд.
— А ну, где тут ваша Люся? Давайте ее сюда! — крикнул в толпу спрыгнувший с подножки проводник в высокой форменной фуражке.— Будьте спокойны, доставим прямо к звоночку!
Паровоз вздохнул, отстукал традиционную чечетку, и состав растворился в густом настое пыли, дыма и ковыля.
| 
