|
— Говорят с «Арсенала».
— Спросите Сашу.
— Сашу? А поточнее? Все-таки секретарь.
— Ничего! У нас ого все так зовут. Сашко Прокопенко,— отчеканил  чей-то бойкий голосок, и в трубке раздались частые гудки...
Иван Андреевич долго неподвижно сидел над телефонным аппаратом, держа трубку в руках. Частые гудки из резких превратились в оглушительные, почти набатной силы удары, а Прокопенко-старший все не мог двинуться с места.
О чем он думал в тот миг?
О юности?
О старости?
О весне?
О великой и прекрасной эстафете поколений?
Наверно, обо всем сразу. II конечно, о том, как в тридцатые годы вот на этих и сейчас еще сильных плечах волок он через пески тяжелые рельсы Турксиба, как писал своему отцу короткие, редкие, всего в несколько слов письма: «Жив, здоров, не волнуйся...»
В Киеве цвели каштаны. Цвели буйно, мириадами лепестков облепляя фасады зданий, делая весь город бледно-розовым сверху донизу, будто он только что вышел из большой весенней побелки.
Таким, во всяком случае, казался он в тот вечер Ивану Андреевичу, неторопливой, но совсем еще не стариковской походкой шагавшему с «Арсенала» домой, к сыну, который стал старше еще на один май.
Впрочем, если бы па дворе была не весна, а поздняя осень или зима и на землю под ноги Ивану Андреевичу слетали бы не легкие лепестки цветов, а тяжело раскачивающиеся на ветру колючие снежные хлопья, он все равно был бы по-весеннему весел. И, наверное, даже мокрый снег показался бы ему летящей с неба известкой, будто кто-то огромный, невидимый ремонтировал заново мир.
НОЧНЫЕ ОГНИ
Окна нашей квартиры обращены к фасаду огромного восьмиэтажного здания. Это общежитие нескольких московских институтов: авиационного, нефтяного, медицинского. Я всегда с большой симпатией относился к его населению— дружный, веселый, трудолюбивый народ! Но с некоторых пор начал проникаться к моим соседям особым уважением.
|
