|
Дядя Паша за эти дни даже осунулся. Косой горб его из неловко завязанного на спине халата торчал как-то особенно остро. Но Горбуном, как заведено в таких случаях, его  никто не дразнил. По пятам за ним кралась, может быть, еще более обидная кличка — Белый ураган.
Когда с ни в чем не повинных ласточек было снято обвинение, дядя Паша решил восстановить и свое доброе имя.
Утром в траве перед фасадом дома появился длинный фанерный ящик, до краев наполненный жидкой грязью. Дядя Паша стоял поблизости и объяснял ребятам:
— Вот новые гнезда, граждане. Но переживайте, июль только в силу входит, все еще слепится.
И случилось самое настоящее чудо: кроха за крохой, комочек за комочком жидкая грязь начала на острых черных крыльях летать из ящика под карниз дома. Гнезда росли буквально на глазах — еще более удобные и красивые, чем прежде.
Мир воцарился под теплым небом Копани. Повеселела Елена Сергеевна. Убрался под белый халат безобразный горб дяди Паши. Щебет ласточек снова смешался со щебетом малышей.
Ураган — настоящий, никем не выдуманный,— налетел неожиданно и жестоко. Всю ночь над Копанью по всем швам трещало небо. А когда рассвело, мы увидели поваленные заборы, вывороченные с корнем деревья, вспенившуюся речку Безымянку, превратившуюся в стремительный горный поток.
На месте новых ласточкиных гнезд чернели бесформенные пятна с вытянувшимися до земли потеками.
Много гроз было на моем веку, много ураганов довелось пережить, но этот показался мне одним из самых беспощадных. Дядя Паша за эту ночь снова стал глубоким стариком. Вид у него был измученный, будто его до самого утра ломала и гнула жестокая буря. Когда уборщик встретился с ребятами, которые ночью беззаботно спали, как всегда, и ничего не слышали, оп виновато проговорил:
— Это не я, граждане, теперь уж, верно слово, не я. Если б моя воля, я бы пх уберег как-нибудь, а то ведь ишь как расквасило...
Самым удивительным было то, что ребята все поняли с первого слова и с первого слова поверили.
Никто ни о чем больше не спрашивал дядю Пашу. Первыми сообразили, что надо делать, Черников и Лагуточкин. Они водрузили на прежнее место перевернутый шквалом фанерный ящик, наполнили его до краев жидкой грязью, благо ее было сегодня хоть отбавляй, и стали ждать.
Проходила минута за минутой, истекал час за часом, по ни одной из ласточек не было больше видно. В чистом небе Копани вообще никого и ничего нельзя было заметить в то утро — ни птахи, ни облачка. Только грязно-белая птица мокрого халата дяди Паши, всю ночь боровшегося с разбушевавшейся стихией, редко размахивала па веревке крыльями разорванных рукавов.
художник
Мы с другом решили провести отпуск, путешествуя по дорогам, исхоженным в годы войны.
Километрах в ста сорока от Москвы остановились в одной деревне возле памятника погибшим воинам, стали фотографировать. В этот момент к нам подошли две заплаканные женщины — одна совсем старая, другая помоложе — и робко заговорили:
— У Грачевых в доме покойник. Последний мужик в семье. Сделайте уважение, снимите на карточку. Обычай у нас такой. Вам нетрудно, а бабам долгая память будет.
Все четверо мы молча побрели к избе Грачевых, возле которой уже стояла тесная толпа людей. Еще издали услышали чей-то надсадный хриплый плач.
Мы вошли в дом. Народу было так много, что мы с трудом пробрались к столу, где, убранный цветами, лежал огромный, широкий в кости старик. Подслеповатые окошки бросали в избу два таких жидких и призрачных луча, что они не рассеивали, а только подчеркивали царивший тут полумрак.
Заметив нашу растерянность, кто-то объяснил нам, что вчера здесь была сильная гроза и молния разбила электростанцию. Света пет во всем районе.
— Это понятно,— шепнул мне тихонько Олег,— но снимать в такой темноте нельзя, а магния у меня с собой нет.
— Ты все-таки попробуй, нельзя обижать людей. А может, нарисуешь? Считался ведь ты в школе когда-то художником.
| 
