— Я только буржуев обижаю, — защищаясь, пробормотал Ферко.
Беличка установил за мной слежку, так сказать, по собственной инициативе. После того случая, когда мы провели его, он стал особенно осторожным и не раз
интересовался нами в профсоюзе.
Об этом я узнал от Кутруца, который в отношении нас вел себя очень порядочно
С Имре, Илоной и другими товарищами в целях конспирации я встречался редко. Иногда мы не виделись по нескольку дней, а то и по целой неделе. В такие дни я чувствовал себя одиноким и заброшенным, так как не привык оставаться один. Временами чувство одиночества лишало меня мужества, и это заставило меня сильно страдать.
Я принялся за чтение, но книг политического содержания читал мало, так как детали машин мне редко попадались. Изредка я ходил в музеи, открывая для себя очарование живописи и скульптуры. Ко всему этому меня поощряли Имре и Илона, говоря, что образованный революционер лучше делает свое дело.
Много времени я проводил на улице: любовался домами, Дунаем, Будайскими горами в легкой дымке, гулял по набережной.
Занимался я в основном распространением нелегальных листовок. Рабочие почти ежедневно бастовали, требовали увеличения заработной платы. Мы в своих лис-
овках подбадривали рабочих, воодушевляли их на новые выступления.
В середине ноября части генерала Мардареску парадным строем покидали Пешт. «Интересно, — думал я, — выйдут ли их провожать дамы и господские дочки, которые так восторженно приветствовали их приход?» Играл военный оркестр, лошади церемонно цокали подковами по мостовой, слышались команды на чужом языке, однако дам не было видно. Зато в полицейских недостатка не допытывалось. Ходили слухи, что оккупанты отводят свои войска за Тису.
Но что будет потом? Этот вопрос интересовал всех.
Еще не успел закончиться прощальный парад оккупантов, как на улицах и площадях появились огромные плакаты, похожие на простыни, призывающие приветствовать части «национальной» армии, которые вот-вот должны были войти в город. Лже-патриоты на радостях напились.
