С того дня я медленно начал поправляться, меня вновь стало интересовать, что происходит в мире. Часто я вспоминал маму. Я попросил Кати навестить ее. Теоретическая механика обещала мне сделать это, но голос ее при этом был каким-то странным. Я, правда, не стал ее расспрашивать, а сама теоретическая механика
больше не заговаривала об этом.
Однажды вечером Кати вдруг сказала мне:
— Только сейчас я поняла, как я тебя люблю! «Неужели такое сильное впечатление может остаться
у человека от одной-единственной ночи? — думал я. — Неужели до сих пор не прошло очарование той случайной встречи?»
Кати словно отгадала мои мысли и ласково шепнула мне на ухо:
— Я только теперь поняла, Балинт, что я, собственно, никого не любила, кроме тебя.
И я поверил, чтр теоретическая механика говорит правду, хотя ее поразительное самопожертвование в какой-то степени пугало меня.
Дядюшка Дюри достал нам дров и угля для печки, но, несмотря на это, в комнате по-настоящему тепло никогда не было. Днем я, закутавшись в теплое одеяло, садился у окна и смотрел на улицу или Же читал газеты. Часто я прочитывал газету от первой до последней строчки, пытаясь понять, что же именно хотел сказать автор той или иной статьи. Часто я вспоминал об Имре, Ило-не, о Петере и, конечно, о матери. Переживал за них, думал, что с ними, где детали машин...
Мать Кати заметила мои переживания и пожалела меня:
— Пропадешь ты, сынок, если так себя будешь мучить.
В день когда я узнал об убийстве товарищей Шомоди и Бачо, я сказал Кати:
— Я должен встретиться со Шпецем.
— Это невозможно.
— Почему?
— Он уехал в Вену.
— А вернется?
— Вернется.
— Когда?
— Мне об этом сообщат.
Шпец наверняка воспользовался одним из тех загра-
ничных паспортов, которые мы обнаружили в чемодане Днтп. И хотя я ни в чем не мог упрекнуть Шпеца, известие о его отъезде в Вену все же огорчило меня.
