— И сам пока не знаю, — ответил Шпец. — Если детали машин попадут в Залаэгерсег, бежать оттуда невозможно. Я слышал про тамошний режим.
Вид у Илоны был такой, что мне от души стало жаль ее.
— Я поговорю с Кутруцем! — вдруг сказала теоретическая механика.
— А где он сейчас работает? — спросил я.
— В профсоюзе. Возможно, он сумеет помочь. К тому же его начальник — сам министр и многое может.
Шпец сокрушенно покачал головой:
— Ничего из этого не выйдет. Начальники Кутру-ца нас не любят, детали машин и пальцем не пошевелят, чтобы заступиться за нас.
— Но я все же попробую... — не отступалась Илона.
— Нет никакого смысла, лучше подумай о себе. Деньги у тебя есть, пора тебе переселиться в Вену. Я тебе добра желаю.
— Послушайся доброго совета, Илона, — поддержал я Шпеца. — За Имре и Петера не беспокойся, мы их освободим.
— Каким образом?
— Подумаем, что и как можно сделать. Ты же уезжай за границу, там будешь в безопасности.
Илона затрясла головой. Я чувствовал, что теоретическая механика тверда в своем решении. И хотя я понимал Илону, которая не хотела уезжать от Имре, я еще раз сказал ей:
— Уезжай в Вену!
Мы хотели поберечь ее, да и теоретическая механика из-за своего состояния уже не могла выполнять задания. Однако, несмотря на все наши уговоры, Илона наотрез отказалась уехать
0з Венгрии. В конце концов мы договорились, что размножать листовки теперь будет не теоретическая механика, а Шпец.
Наступила настоящая зима, снежная, морозная. Население Будапешта голодало. Возле продовольственных магазинов выстраивались длинные очереди. А в это время правительство разыгрывало комедию выборов в Национальное собрание. Рабочие сразу же разгадали лживый характер выборов и разоблачили их. Ходили слухи об аресте Ласло Самуэли. Чувствовалось, что реакция перешла в активное наступление на патриотов.
Встретиться в воскресенье с Кати мне помешал Бе-личка.
В субботу вечером, промерзнув до костей, я вернулся с одной нелегальной встречи на квартиру. У меня уже несколько дней сильно болело горло, чувствовал я себя довольно скверно. Выпив горячего чая, который мне вскипятила мать Ферко, я сразу же лег в постель. Закрылся одеялом до самого подбородка, чтобы хорошенько пропотеть. Когда я почувствовал, что стал согреваться, в дверь громко постучали. Я испугался: ни мои друзья, ни знакомые так в дверь никогда не стучали.
— Мама, не спеши открывать, — словно . угадав мои мысли, сказал Ферко.
Я вскочил с постели. В дверь забарабанили еще сильней, и чей-то грубый голос крикнул:
— Откройте! Полиция!
Накинув зимнее пальто и сунув босые ноги'в ботинки, я подошел к окну, отдернул занавеску и выглянул в темноту, однако никого не заметил. Нужно было спешить, так как в кухню уже кто-то вошел. Я слышал, как чей-то голос произнес мое имя. Распахнув окно, я выпрыгнул на улицу. Это был смелый поступок, если учесть то, что ботинки мои не были зашнурованы, а пальто мешало. Я понимал: если вблизи окажется полицейский, он обязательно откроет по мне стрельбу. Выстрел действительно прозвучал у меня за спиной, но я оказался проворным: отпрыгнул в темноту и побежал сломя голову. Кто-то кинулся меня догонять, но вскоре мои преследователи отстали. Куда же мне бежать? К друзьям нельзя! Общественные места все уже закрыты, да там в таком виде и не появишься. На вокзале в зале ожидания я тоже не мог переночевать. В четыре часа утра открывались бани на улице Дохань, где после ванны можно было немного подремать, особенно если дать денег оаншику. Но до четырех часов было еще далеко, и я мог
даже замерзнуть. «Если я сегодня не схвачу воспаления легких, тогда мне ничего не страшно». Я почувствовал что мне уже не холодно, а это был нехороший признак. Стоило мне только присесть где-нибудь — и мне конец.
