Хотя улица была освещена слабо, я сразу же узнал Кати, которая была в зимнем пальто. Я подошел к ней и позвал:
— Кати...
еоретическая механика бросила на меня строгий взгляд. Я невольно вздрогнул.
Теоретическая механика протянула мне руку, но от этого ближе не стала — что-то разделяло нас.
— Куда идешь? — спросил я.
— Домой.
— Пешком?
— Трамвай сейчас дорогое удовольствие. Приходится экономить.
Разговор явно не клеился, хотя мне хотелось многое сказать ей. Некоторое время мы молча шли рядом. Время от времени то я, то Кати скользили на обледенелом тро-
туаре, особенно на проспекте Ваци, где снег вообще никто не убирал.
Я взял ее под руку и вдруг обратил внимание на то, что снег вокруг белый-белый. Это оттого, что заводы и фабрики не работали, не было копоти. Закопченные окна цехов слепо смотрели на улицу. Людей на улице было мало. Я почувствовал, что наше молчание — это все же своеобразный разговор, который становится тем красноречивее, чем больше продолжается.
Когда мы подошли к воротам дома Кати, я смело задал вопрос:
— Когда мы снова встретимся?
— Есть ли смысл?
— Думаю, что есть. Буду ждать тебя вечером в воскресенье.
— Где?
— У музея изящных искусств.
— Как хочешь...
Мы договорились о времени встречи, а когда Кати собиралась войти в подъезд, я без всяких колебаний поцеловал ее. От ее одежды пахло типографской краской, так обычно пахнут свежие газеты, когда берешь их в руки.
Я сел в трамвай, забился в угол и своим дыханием оттаял на замерзшем окошке крохотное пятнышко. В вагоне было почти пусто. Мне хорошо запомнился этот день: четверг, середина января. Я с нетерпением думал о ближайшем воскресенье, даже высчитал, сколько часов мне остается до встречи с Кати.
Домой я приехал совершенно окоченевшим. Тетушка Радо была встревожена отсутствием Ферко. Беспокойство ее передалось и мне. Горло у меня горело, видимо, я основательно простудился. А может, это грипп?
