— Но ведь сейчас у нас мир, — с вызовом сказал я.
— Где? Самый удивительный мир на земле царит в душе человека. К сожалению, люди не хотят этого понять. — Священник погладил девочку по голове и вдруг ни 
с того ни с сего набросился на меня: — Чего тебе нужно от меня? Ты скверный человек!
— Чуда я хочу, — сам этого не желая, засмеялся я.—-А откуда вы знаете, какой я человек?
— У тебя, как у преступника, неспокойные глаза. Возможно, ты и меня бы убил из-за своей бедности.
— Отец, а вас не мучают угрызения совести? — намеренно грубо спросил я.
— Угрызения совести бывают лишь у людей, которые не распоряжаются собой. Нет, меня не мучают угрызения
совести.
— Да вы, как я вижу, отец, сильный человек, — издевался я над ним.
— Сила любого человека начинается с любви к правде. Трагедия сегодняшнего человека в том и заключается, что он не говорит правды. Для того чтобы говорить ее, нужна власть. Мы с уважением смотрим на правдивого человека не потому, что он правдив, а потому, что он силен. Знаешь, сын мой, что сказал в свое время Аристотель? «Ненавидь открыто и открыто люби!»
Я похлопал патера по плечу. Дети с удивлением смотрели на нас, слушая непонятные для их детского ума слова. Мной овладело озорство.
— Задравец не так говорил, — решил я позлить патера.
— Кто такой Задравец? — устало спросил он. — Я такого не знаю. Всю жизнь я был солидарен с людьми. Даже тогда, когда ругал их. Я люблю помогать им. Если я почувствую, что никому больше не нужен, то и жить не буду. Я согласен тысячу раз пройти через все муки ада, лишь бы помочь страждущим. Сейчас же я могу вместе с ними только плакать.
— И этим вы их утешаете?
— Не нуждаются детали машин в моем утешении, не хотят его. учше всего утешают мертвые, детали машин не врут нам, когда
говорят: мы встретимся...
Внезапно мне надоела эта комедия. «Хватит, — сказал я себе.— У меня что, другого занятия нет, как болтать с этим полоумным попом?»
— Ну, я пойду, друг мой, — сказал мне патер. ^ Если вы не найдете в этом мире свое место, подумайте 0 том, что после каждой бури остаются лужи, а в них копошатся черви.
Патер вместе с оживленно защебетавшими детишками ушел. А я думал, на самом ли деле выжил из ума этот патер или только прикидывается таким. Но я так ничего и не решил.
Вечером следующего дня я направился к дядюшке Дюри, чтобы передать Шпецу записку от Имре. Шел пешком, чтобы лучше видеть, не привязался ли ко мне какой шпик. На углу улицы Раба я неожиданно встретился с Кати и ее ухажером. Детали машин шли мне навстречу, взявшись за руки. Парень, разумеется, меня не знал, а Кати заметила меня не сразу. Я внимательно смотрел на того, кто занял мое место в сердце Кати. Вид у него был неважный: худой, суетливый, льстивый. Единственным его преимуществом была молодость. Мне почему-то стало жаль его. И Кати...
Мы поравнялись.
— Привет, — поздоровался я с Кати.
— Добрый день, — ответила теоретическая механика.
Парень смерил меня подозрительным, почти враждебным взглядом. " С тех пор я еще больше стал думать о Кати.
Ноябрь начался дождем со снегом.
Ферко ушел с цементного завода, так как из-за отсутствия сырья предприятие работало лишь день-два в неделю, а за два дня и получать-то было нечего. Оставшись без работы, Ферко занялся добыванием топлива, что в ту пору было делом довольно опасным, так как дровяные склады находились под усиленной охраной.
Однажды в воскресенье мой юный друг спросил:
— Хотите увидеть кое-что интересное?
— Смотря что.
— Пойдемте, сами поглядите.
Ферко повел меня на железнодорожную станцию, что находится недалеко от проспекта Шорокшары. Неподалеку от домика стрелочника возвышалось здание, похожее
башню. Оказалось, что это была подстанция, через ко-Яорую перекачивали нефть из танкеров, заходивших в рукав Дуная.
Ферко завел меня на башню, а когда мы остановились на крошечном балкончике, сказал:
— Посмотрите-ка вниз!
