Мы вошли во двор. Собака равнодушно лежала, уткнувшись носом в передние лапы. На нас теоретическая механика даже не посмотрела.
Я открыл дверь, которая вела в кухню. Фодор шел за мной.
В кухне противно воняло чем-то кислым. В глаза бросились убожество и грязь. Я знал, что Топа живет со старушкой матерью и молодой, но ленивой женой. Я вошел в комнату, которую от кухни отделяла занавеска, сделанная из старого одеяла. Сквозь маленькое окошечко в комнату с трудом пробивался дневной свет. На столе стояли бутыль и несколько стаканов, а в пустой консервной банке лежали окурки. В нос ударил спертый воздух давно не проветриваемого жилого помещения. Топа крепко спал, как могут спать люди, накануне сильно выпившие. Больше в комнате никого не было. Я потряс его за плечо:
— Эй, вставай, уже полдень!
Топа проснулся, натянул на себя грязное одеяло. В мутных глазах появилось выражение страха. Он, разумеется, никак не ожидал, что мы придем. Он встал, а&дел брюки и пиджак и, сбросив со стульев на кровать тряпье, предложил:
— Садитесь, пожалуйста.
Однако мы не сели.
— Мать и жена уехали в Эркень еще вчера утром,— начал объяснять Топа. — За продуктами...
— Менять на тряпки? — спросил я.
— А что делать, не умирать же с голоду. Снабжение у нас налажено из рук вон плохо. Выдают карточки, а на них ничего нельзя получить. А крестьяне, пользуясь случаем, грабят пролетариев. За почти ненадеванные брюки дают всего-навсего два кило фасоли. За зимнее пальто жены дали только пять литров масла да кусок сала величиной с собачий язык. У крестьян есть свои винтовки, так что отобрать у них продукты не смеют ни оккупанты, ни полиция. Мать моя сама родом из села, у нее там много знакомых, но часто продукты отбирают на вокзале, приходится сходить с поезда раньше...
— Следовательно, у вас в Берцелене есть родственники? — спросил я.
