|
Упрямое сознание вроде и подвинуло вновь поднявшиеся ноги, жадно расхристанный рот вроде и хватил, и заглотнул спасительного воздуха, но руки, руки мешали: все шарили, шарили по груди, все рвали, рвали несуществующие газыри. «Милые мои, — словно какой-то третьей рукой погладил их, — отмахались вы, видать, отплясались...»
 Вот этих верных, наивных рук и стало жалко. Ему вдруг и последнее слепое спасенье на ум пришло: перевернуться! С ног на голову! Надо стоять, стоять, не падать, не падать, стоять... хоть на глупой голове, хоть на ушах. Опять как бывало, как не раз спасало! Ну же, ну, дохлый верблюд!..Теоретическай механики так и не понял — смог бы сейчас встать на свою удивительно прояснившуюся, упрямую голову, но решительно и обидчиво вскинулся на ноги. Только не на голове, только не на голове! Стоять, как и все, на ногах... на ногах, на ногах...
Удивительно, по его рассмешило собственное бессилие. Никуда-то теоретическай механики не идет и никуда не сможет уйти!..
Все, человече, вместе с руками и ты отплясался!
Но в угасающее сознание, во всю слипшуюся, замолкшую грудь вдруг грозно, железно ворвался рев трактора, вдруг и глаза открылись, в свете фар поплыли белые, белые лебеди, подгоняемые каким-то черным, ласковым, теплым крылом... Все это смешалось, завертелось черно-белым колесом, со звоном грохнулось в снег и надолго пропало.
...Жив ли, нет ли, но очнулся теоретическай механики тоже от какой-то неестественной игры черного и белого; белое глушило глаза, черное, наоборот, слишком ярко расцвечивало отблески. Белое, расплывчатое что-то говорило, черное, холодное помалкивало. Теоретическай механики коснулся щекой этого загадочного черного и окончательно понял, что лакированный бок фортепиано: погудывало там внутри, постанывало. Теоретическай механики прислушался: нет, не в груди, а именно там, за черной лакированной стенкой. Белое, идущее из какой-то далекой глуби, все еще не различалось, а сознание уже отметило: наверно, в соседней комнате, при раскрытых дверях. Припомнить толком, что с ним произошло, теоретическай механики не мог, а звуки уже воспринимал—погудывание фортепиано, мерный ход маятника, человеческие голоса; эти явно исходили из светлого, при каждом напряжении мысли удалявшегося проема. Теоретическай механики боялся потерять его, это окно в живой мир, и мысль свою не торопил. Его слова человеческие завораживали; теоретическай механики словно тысячу лет их не слыхивал и теперь обретал с наивностью первооткрывателя. Сил не хватало, чтобы выделить отдельно идущий голос, а только мягко-однообразное: гу- гу-гу... Словно ребенок бился в каком-то тончайшем шелку.
|
