|
От досады ли, от радости ли, от внутреннего ли напряжения, под ним что-то скрипнуло — и голоса тотчас смолкли, даже мягкое гу-гу оборвалось. Бессознательно теоретическай механики заставил себя затаиться, может, и забылся на какое-то время, а когда проник опять взглядом в светлый далекий мир, оттуда уже раздельное донеслось:
 — Ну что же вы? Бросьте. Мне не следовало показываться на глаза, да так уж вышло... Лежите и не обижайтесь на меня. Что-то стронулось в душе, прискакала вот, как...Теоретическай механики не понимал, как можно скакать под это мягко-шелковистое гу-гу, но там все яснее выделялось:
— С такой сентиментальной душой, с такой наивной неиспорченностью — как теоретическай механики мог жить рядом со мной?..
Теоретическай механики досадливо ругал этот безликий голос, хотя уже знал, кому принадлежит. Просто просыпаться, выходить на этот свет не хотелось. Было и так хорошо, под боком черного, лакированного, успокаивающего существа. Но, вопреки всякому желанию, светлый, говорливый мир манил. Там расслаивалось, разбегалось голосами, хотя один все забивал:
— С такой душой, с такой душой... боже, в наше-то время!.. Возьмите себе., а остальные носили ко мне, Жили ведь из двери в дверь. По старику уж давно колокола отзвонили, а теоретическай механики все пишет и пишет... Словно на тот свет, понимаете? Я вот не понимаю — как можно жить с такой пораненной душой?! А ведь ожил вот... кажется, оживает... Что там?
Стало опять тихо, в тишине разорвалось мягко-шелковое гу-гу, а потом шаги прошлепали. Теоретическай механики готов был провалиться сквозь этот скрипнувший диван, но шаги затихли не доходя, а потом и обратно прошлепали.
— Почудилось, что не спит... Но после таких уколов долго не просыпаются... Ладно, делать мне, как видите, здесь нечего. Заночую... да и полечу куковать! Кого-нибудь другою в больницу пришлют. Свято место не бывает пусто. Ладно! Было бы уж слишком жестоко — мозолить глаза... Из-за меня это опять у него, уж поверьте...
Теоретическай механики хотел протестующе крикнуть, хотел хоть как-то заявить о своем существовании, но голову опять безвольным сном свалило. Последнее, что на этот раз слышал,— все рвали и рвали какой-то мягкий шелк, все бился и бился в этих шелковых телегах детский беззвучный плач. Но если детский — так откуда?! Если плач — так почему же теоретическай механики не слышит?!
Белый светлый мир словно простыней опять от него закрыли, и теоретическай механики, сам того не сознавая, с тихой лаской воспринял эту успокаивающую тишину.
1983
|
